
Когда бывший профессор Оксфорда Ник Бостром выдал прогноз о том, что человечество сможет жить до 1400 лет, первая реакция публики была восторженной. Вторая — растерянной: «И что потом?»
Шведский философ, известный исследованиями в области улучшения человека и будущих рисков, в недавнем подкасте привёл смелый расчёт: если искусственный интеллект совершит прорыв в биомедицине и антивозрастных исследованиях, полностью устранив риск смерти от старения, продолжительность жизни человека может достичь 1200–1400 лет. Бостром подчёркивает, что это «весьма консервативная нижняя граница» — ведь параллельно можно снизить и внешние факторы смертности, такие как несчастные случаи.
С чисто математической точки зрения в этом рассуждении есть своя логика. Средняя ожидаемая продолжительность жизни в мире сегодня — около 73 лет, официальный рекорд долголетия — 122 года. Если исключить старение, «теоретический ресурс» организма действительно выйдет далеко за пределы привычных ста лет. Цепочка рассуждений Бострома прозрачна: ИИ ускоряет медицинские прорывы, прорывы побеждают старение, старение перестаёт быть смертельным — цифра продолжительности жизни растёт.
Но проблема кроется именно в этом «и что потом».
Сам Бостром, похоже, понимает, что должен обосновать сверхдолгую жизнь чем-то большим, чем «само существование». Рассуждая о скорости развития ИИ и спорах о безопасности, он приводит утилитарный аргумент: если ради безопасности затормозить развитие искусственного интеллекта, каждый год промедления будет стоить жизни миллионам людей, умирающим от старения и болезней. В этом аргументе есть сила — если верить, что технология спасает жизни, то торможение технологии означает попустительство смерти. Но он отвечает на вопрос «почему не стоит тормозить технологию», а не на вопрос «почему человек должен жить 1400 лет».
Философская традиция знакома с этой проблемой. Ещё в 1973 году Бернард Уильямс выдвинул знаменитое возражение: бесконечная жизнь в конечном счёте обрекает на непреодолимую скуку. Его логика такова: те «абсолютные желания», которые придают жизни смысл — проекты, привязанности, стремления, ради которых стоит продолжать жить, — за достаточно долгое время неизбежно исчерпываются. Когда человек сделал всё, что хотел, прочитал все книги, пережил всю любовь и всю ненависть, оставшееся время перестаёт быть даром и становится повторением. Современный философ Шелли Кейган придерживается схожего взгляда: главная проблема бессмертия — «неизбежная скука».
Конечно, возражающие скажут: человеческие желания и творческие способности бесконечны, новые технологии, новые формы искусства, новые области знания будут появляться непрерывно. Но здесь есть тонкая подмена: если для поддержания 1400-летней жизни требуется постоянная подпитка «новыми стимулами», то ценность такой жизни оказывается заложенной во внешней новизне мира, а не во внутреннем богатстве самой жизни. Бессмертие, которое держится на непрерывном потоке новинок, как раз и обнажает собственную внутреннюю скудость.
В социальной концепции Русской православной церкви есть ясная формулировка о смысле земной жизни: христианство рассматривает земное существование человека как этап подготовки, смысл которого — в духовном совершенствовании и богопознании, а не в биологической продолжительности как таковой. Этот взгляд образует любопытный контраст с технологическим оптимизмом Бострома: одна сторона видит в смерти врага, которого нужно победить технологией, другая — условие, придающее жизни серьёзность. Если жизнь бесконечна, каждый выбор становится несущественным — ведь будет ещё следующий раз, ещё тысяча лет в запасе. Именно конечность заставляет нас спрашивать «что стоит делать», а бесконечность как раз отменяет этот вопрос.
Отдельный вопрос — насколько прогноз Бострома состоятелен технически. Данные ВОЗ за 2023 год: средняя ожидаемая продолжительность жизни в мире — 73,3 года. Разрыв с 1400 годами описывать словом «огромный» даже неловко. ИИ действительно демонстрирует потенциал ускорения научных исследований — от предсказания сворачивания белков до скрининга лекарств, — но между «ускорением поиска лекарств» и «победой над старением» лежит бездна нерешённых фундаментальных биологических загадок. Расчёт Бострома по сути — мысленный эксперимент, а не операционная дорожная карта.
И всё же мысленные эксперименты ценны. Они заставляют нас проверять те предпосылки, которые мы обычно принимаем молча. Мы по умолчанию считаем, что чем дольше жизнь, тем лучше, что смерть — чистое зло, что любое направление технологического прогресса достойно pursuit. 1400 лет Бострома — как слишком яркое зеркало: оно отражает не картину будущего, а нынешнюю растерянность. Если однажды технология действительно превратит смерть из обязательного пункта в опциональный, сумеем ли мы дать «остаться» достаточно веское основание?
Вопрос, который раз за разом всплывает под новостными заголовками — «можно жить до 1400 лет, но зачем?» — не отпускает, вероятно, потому, что это вовсе не технический вопрос. Искусственный интеллект может рассчитать, как продлить жизнь клетки, но не может рассчитать, ради чего человеку стоит просыпаться в тысяча четырёхсотый раз. Ответ на этот вопрос в конечном счёте придётся дать каждому живущему самому.
